Музей Памяти 1941-1945 г. Чехов


Русакова
Солдатская вдова
Евдокия Ивановна Русакова

Начало войны


Вдова


Все меньше среди нас тех, кто помнит первый год войны, великую битву, что началось в декабре 41-го под Москвой. К ней были причастны не только воины, отстоявшие столицу нашей Родины и проложившие с заснеженных подмосковных полей путь к Победе, но и те, кто заслонил Москву на дальних подступах, кто дрался под Смоленском и Вязьмой, Оршей и Ржевом, у больших и малых населенных пунктов и на безымянных высотах.
        А что вынесли солдатские матери, жены, невесты, оставшиеся ждать и верить. Кто оценит их подвиг и поймет, сколько выстрадали эти женщины, которые ничего не забыли. Об одной из них наш сегодняшний рассказ. екатериниский тракт
        Деревушка в несколько дворов вдоль старого екатерининского тракта, почти в лесу. Солнечный короткий декабрьский день. Лес синеет за околицей, за березовыми полянами, совсем близко, но пока я поджидал бабу Лену, которая пошла за березовыми ветками, прошло время, и снег на опушках порозовел от заходящего солнца. Баба Лена несла свои ветки медленно и, пока шла, мы с хозяином соседнего дома читали фамилии на обелиске. Фамилий на бетонной серой плите двадцать две.
        — Многовато для семнадцати дворов,— сказал мой собеседник, не захвативший войну по возрасту, и, помолчав, посоветовал все-таки поговорить с бабой Леной — Кайковой Еленой Платоновной, которая как бы шефствует, опекает живущих здесь стариков и старух. — Она все знает...
        Время ли согнуло бабу Лену или вязанка хвороста, но это впечатление как-то с первых минут знакомства исчезло. Елена Платоновна оказалась общительной и по-молодому бодрой, без передышки снесла к дому вязанку и вернулась к обелиску.
        — Кто здесь защищал Москву? Всё они защищали, только кто гдё. Деревня до войны насчитывала семнадцать дворов, и на обелиске много одинаковых фамилий — родственники, сложившие головы на разных фронтах. Одних Русаковых — пятеро не вернулось.
        — Вон через двор живет вдова одного Русакова, Дуся, пошли к ней,— сказала баба Лена, и мы прошли через дорогу, мимо колодца, к бревенчатому дому с верандой и поднялись на деревянное крыльцо. В доме было опрятно, тепло от натопленной печки, уютно, как только может быть в деревенской натопленной избе зимним морозным вечером. Баба Лена заторопилась — заболел кто-то из стариков, сосед, приступ язвенной болезни, а как вызвать скорую — на всю округу ни одного телефона.
        — Ты расскажи, Дуся, а я побежала...
        С хозяйкой дома Евдокией Ивановной Русаковой мы вернулись к обелиску, и она показала фамилию своего мужа Сергея Алексеевича Русакова, припомнила начало войны, первые ее дни. Сейчас Евдокии Ивановне 78, тогда было 27 и уже на руках было трое детей, мал мала меньше: старшему Витьке восьмой год шел, Наде было два, а Володе не было и года.
        Сергея перед войной призвали в армию, на переподготовку в Тулу, а тут войну объявили. Что думать, где муж? Вдруг письмо — от него: «Приезжай, я в Серпухове, отсюда отправят на фронт...» Взяла я старших — Витьку и Надю — и поехала. Нашла Сергея, там их много было, кто ждал отправки. В шинелях, обмотках, ружья за плечами...
        Вспоминает Евдокия Ивановна, как прощались. Лил дождь, муж держал под шинелью, детей и было не понять: слезы ли на щеках или капли дождя. Ушел — как в воду канул. В этой же деревне они вместе росли.
        — Вот он, мой дом, рядом, это когда в девках была, а замуж вышла через дорогу, в большую работящую семью. Сколько их было, мужниных братьев, сейчас посчитаю: Иван, Григорий, Василий, Александр. С войны вернулся один Григорий, раненый. Четверо остались там. Та первая военная зима запомнилась на всю жизнь. Бои под Москвой, лютые морозы, где-то там — муж, жив ли. И уже шли в деревню похоронки, и каждая была, как общая беда — тогда жили все почти как одна семья. Но надо было кормить троих детей, от темна до темна работать в колхозе и не надеяться на трудодни, на которые что еще и когда выдадут, а вести свое приусадебное хозяйство. Спасала корова. Чтобы купить буханку небывало вздорожавшего хлеба, ездила в Москву продавать молоко и везла этот хлеб, стараясь забыть о нем в дороге, чтобы не было соблазна съесть,— детям.
        — А с колхозной работы возвращались мы тогда в десять — одиннадцать вечера,— вспоминает Евдокия Ивановна. Они, эти женщины, оставшиеся в деревне, научились управлять лошадьми, пахать, косить, сеять, молотить. Фронту давали молоко, мясо, зерно, лишаясь последнего тягла — лошадей.
        — Все переучли,— говорит Евдокия Ивановна и вдруг неожиданно меняет тему разговора.
       — Вот мы жили плохо, но сейчас разве лучше? В каждом хозяйстве тогда были и коровы, и овцы, и птица, и поросенок, хотя и сдавали государству. А вот теперь и войны нет, а мы, пенсионеры, забыли про колбасу. Какие дома понастроили в деревнях горожане, а кто имеет хозяйство? В деревне сейчас ни одной коровы, а вокруг двухэтажные дома растут, как грибы после дождя. Мы уже и удивляться перестали. Кто будет кормить страну? Это уже потом, после войны, заставили селян продать коров — не давали сенокосов. Дошло до того, что ломали загородки вокруг усадеб, штрафовали, если сено где-либо удавалось купить.
        — А муж не вернулся, погиб и где похоронен не знаю,— возвращается к войне Евдокия Ивановна.
        ...С единственным оставшимся в живых из братьев Русаковых Григорием Алексеевичем мы разговариваем в его доме, который тоже рядом. — В феврале мне стукнет 88,— говорит он.— С войны вернулся инвалидом второй группы, под городом Погаром получил раны в руку и голову.
        — Каска спасла...
        Он живет один в своем старом доме, где однако опрятно, тепло. Стреляла угольками печка, хозяин вспоминал: «Похоронки пришли не на всех. На Василия пришла, на Ивана. Один в Белоруссии похоронен, другой где-то под Кенигсбергом погиб». Сколько же пропало, сгинуло без вести? И где — поди узнай. Под Москвой ли, Смоленском, на Ельнинском выступе или при форсировании Днепра? Но пощадила война еще одного человека из семьи Русаковых — вернулась невредимой сестра Клавдия, медсестра санбата.
        — А ребята мои выросли, все стали людьми, живут, работают,— слушая Григория Алексеевича, думает о своем Евдокия Ивановна. Она живет теперь с младшим сыном, Владимиром. Все бы ничего, да за хлебом надо ездить в Чехов, это даже сподручней, чем сходить в Сенино, где магазин может быть и закрыт. За один раз хлеба можно привезти на неделю, а что черствеет, то к этому можно привыкнуть. Да вот нет телефона, случись что, кто поможет. По пальцам можно перечесть стариков, доживающих свой век в лесной деревушке Глуховка.
        — Лена у нас молодец, мы у нее спасаемся,— говорит Евдокия Ивановна про Елену Платоновну Кайкову.— У нее три козы, вот она и делится, не оставляет нас, помогает чем может.
        — Вы знаете, зачем она ходит в лес? Метлы вяжет для фермы,— рассказала Евдокия Ивановна.
       — Живем, как можем... Уже давно отстучал последний раз в этот вечер ворот единственного в Глуховке колодца, что рядом с обелиском, а все еще белели в темноте березы вдоль старого екатерининского тракта, по которому мужчины из этой деревни ушли когда-то на войну.
        — Коров или коз, может, кто и держал бы у нас, да некуда выпускать,— сказала на прощанье Евдокия Ивановна Русакова. Нависали под старой деревней новые огромные кирпичные дома, и чьи они деревня еще не знала.


      А. Фомин.
        Газета «Чеховский Вестник» от 15 декабря 1992 года