Музей Памяти 1941-1945 г. Чехов

Победители

С этюдником и автоматом

Художник на войне

До войны по окончании художественного училища, я много работал в жанре портрета, ставя перед собой чисто живописные задачи. А здесь я рисовал разведчицу Соню Кулешову, притащившую в мешке через линию фронта здоровенного немца, нужного командованию "языка". Рисовал минометчицу Лизу Валяеву, снайпера Машу Поливанову, вскоре посмертно ставшую Героем Советского Союза. Но портреты не удовлетворяли меня, потому что за стандартной гимнастёркой и пилоткой, при мимолетной встрече за час, я не успевал приглядеться к натуре, понять ее.

Первое время я, наверное, не отличался от парикмахера, добросовестно выполнявшего свои обязанности.

Однажды, когда я "остриг" очередную партию героев дня и собирался идти на свою базу, меня задержали у штабной землянки. Комиссар полка пригласил к себе, угостил блинами, а потом попросил:

– Нарисуйте нас с командиром. А то фотографию некому сделать...

Так нарушилась вторая солдатская заповедь, и полковники стали Иван Иванычами. С этих пор исчезла скованность, и даже рисунки стали получаться лучше.
Приветливого комиссара полка я рисовал несколько раз. Портреты получались похожими, но не было в них изюминки. Он напоминал шолоховского Григория Мелехова – стройный, подтянутый, с кудрявым чубом, орлиным носом, – словом, внешность вполне соответствующая облику героя.

Бывало так: человек отличился в бою, я по свежим впечатлениям рисую портрет, а у него лицо бухгалтера из заготконторы. Да и мои возможности художника, только что со студенческой скамьи, были невелики. Мне хотелось изобразить настоящего героя войны, нарисовать так, чтобы на бумаге было передано моё неравнодушное отношение.

Один в лесу

Однажды я мимоходом заглянул в политчасть полка. Комиссар был свободен, сидел в хорошем настроении, блиндаж был залит ярким радостным светом... Я попросил командира попозировать. Наконец и для меня пришла минута удачи, которую называют громким словом «вдохновение».

Когда портрет был закончен, изумленный комиссар бережно взял рисунок и побежал показывать его своим друзьям:

– Смотрите, как получилось!

А через полчаса комиссара не стало. Шальной снаряд угодил в него прямым попаданием. Что-то мистическое было в моей творческой удаче.

Гибель комиссара совпала с началом немецкого наступления.

Делать рисунки в стрелковых полках становилось все труднее. Как-то раз во время сеанса мы попали под обстрел и едва успели спрыгнуть в окоп, оставив наверху шинель и планшет. Когда стрельба утихла, оказалось, что планшет с рисунками был весь в дырках, а шинель изорвана в клочья...

В политотделе, посмотрев на мой живописный вид, сказали:

– Отправляйся в артполк. Там, должно быть, потише...

Артиллеристы меня встретили радушно, устроили в пустом блиндаже и обещали с утра организовать работу. Но утром оказалось, что я совсем один в лесу. Не было ни людей, ни орудий, ни указателей. За ночь артполк куда-то ушел, а обо мне забыли.

Лес был глухим, дорожные колеи незнакомыми. Я брёл куда глаза глядят, пока не встретил трёх связистов, тащивших рации. Подозрительно оглядев меня, они проверили документы. Потом лаконично сообщили, что немцы прорвали линию фронта, и дивизия, чтобы не попасть в окружение, отошла на новые рубежи. Нам пробраться к своим можно лишь по обрывистому берегу Ловати.

День и ночь мы шли, ползли, карабкались по кустам, переходили вброд притоки реки. В одном месте Ловать делала крутой поворот, и перед нами расстилался широкий луг. Перебегали поодиночке. Круживший в небе «Мессершмит» гонялся за каждым из нас и бросал, не жалея, по нескольку бомб. Наша группа распалась, и дальше пришлось добираться одному.

Новое назначение

К счастью, скоро встретились старые знакомые из противотанкового дивизиона, накормили, обогрели меня, объяснили обстановку.

Я и раньше любил заглядывать к ним. В этой части в сорок первом году для меня началась война под Москвой. И недавно, накануне немецкого прорыва, я ночевал у них. Как раз туда прислали пополнение, и я помогал командирам принимать и переписывать новых бойцов. Большинство из них было из Средней Азии. Одна фамилия поразила меня необычностью звучания  – Кусаинов Космодей.

Утром Космодея отправили на батарею отнести термос с кашей, а он пропал без вести. Командир дивизии, распекая подчиненных, говорил в этот день:

– Этак у нас ни одного термоса не останется....

Теперь, после отступления, потеря термоса казалась анекдотом. Все дороги, переправы были забиты искорёженными повозками и орудиями, трупами людей и лошадей.

Опустел и штаб дивизии. Начальник политотдела лежал в медсанбате, и мне посоветовали идти к нему, во второй эшелон. Он, кажется, даже обрадовался моему появлению: за короткое время он привязался ко мне, уже не отдавал приказы, а обсуждал мои творческие замыслы, высоко ценя удачи.

Зная это политрук Малинин вынес из окружения мои рисунки вместе с партийными документами.

– Поработайте пока здесь, во втором эшелоне, – сказал мне начальник политотдела, – идите в клуб, к музыкантам....

Целый год я пробыл на передовой и ни разу не слышал звука оркестра, даже не знал о его существовании.

Продолжение →

авдеев

Ю.К. Авдеев